Эй, пацан. Присядь. Посмотри мне в глаза. Я — это ты. Только лет через двадцать. Помнишь, как ты тогда верил в чудеса, И за двойку по физике мог до утра надрываться? Помнишь ту кассету, зажеванный магнитофон, И как прятал от мамы свой первый синяк на коленке? Ты считал, что весь мир — это просто дурной, затянувшийся сон, Где ты заперт в невидимой, тесной, стальной клетке. Не спеши становиться старше, не рви свои дни. Не пытайся казаться циничней, чем ты есть на деле. Эти драки во дворе, эти глупые книги, эти огни — Это всё, что мы в будущем так уберечь не сумели. Не ищи в зеркалах идеал, не гонись за толпой, Не меняй свою кожу на чей-то удобный покрой. Я пишу тебе это сквозь дымку, сквозь память и боль, Чтобы ты оставался. Живым. И остался собой. Ты сейчас ненавидишь отца за его глухоту, За то, что он прав, а твой бунт — это просто истерика. Выброси эту тетрадь, где ты пишешь свою пустоту, И не верь никому, кто назовет тебя ветхим холериком. Тот, кто смеется сейчас, через десять лет будет никем, А изгой из-за задней парты построит свой город. Не меняй себя в угоду их глянцевых стен, Их красивый фасад изнутри безнадежно расколот. Не спеши становиться старше, не рви свои дни. Не пытайся казаться циничней, чем ты есть на деле. Эти драки во дворе, эти глупые книги, эти огни — Это всё, что мы в будущем так уберечь не сумели. Не ищи в зеркалах идеал, не гонись за толпой, Не меняй свою кожу на чей-то удобный покрой. Я пишу тебе это сквозь дымку, сквозь память и боль, Чтобы ты оставался. Живым. И остался собой. Знаешь... первая любовь разобьет тебе грудь. Ты решишь, что не встанешь, что мир навсегда почернел. Встань. Пожалуйста, просто вдохни и про это забудь. Я не вру. Я из тех, кто от этой болезни сгорел, Но поднялся. И встретил ту самую, слышишь, свою. Ту, что лечит ладонями зимнюю нашу войну. Не спеши променять свою юность на чью-то броню, Дай себе проиграть эту честно проигранную войну.