Скрипка издергалась, умоляя, и вдруг разревелась так по-детски, что барабан не выдержал: «Хорошо, хорошо, хорошо!» А сам устал, не дослушал скрипкиной речи, шмыгнул на горящий Кузнецкий и ушёл. Оркестр равнодушно смотрел, как выплакивалась скрипка — без слов, без такта, и только где‑то глупо вылязгивала тарелка: «Что это?» «Как это?» А когда геликон — меднорожий, потный — крикнул: «Дура, плакса, вытри!» — я встал, шатаясь, полез через ноты, сгибающиеся от ужаса пюпитры, зачем‑то крикнул: «Боже!», бросился на деревянную шею: «Знаете что, скрипка? Мы ужасно похожи: я вот тоже ору — а доказать ничего не умею!» Музыканты смеются: «Влип как! Пришёл к деревянной невесте! Голова!» А мне — плевать! Я — хороший. «Знаешь что, скрипка? Давай — будем жить вместе! А?»